Это наш Дом Без Ключей...

Натуралист: Часть 1


Владимир Леонтьевич Комаров

В биографии Комарова, как и в биографии других крупных русских натуралистов, видна связь между широтой естественно-научного мировоззрения, широтой интересов и своеобразным энциклопедизмом, с одной стороны, и широтой географических масштабов страны, разнообразием её природных условий — с другой. Так же ярко видна связь между широтой и смелостью естественно-научных взглядов и общественным мировоззрением.

Поступив в 1890 году в университет, Комаров записался на лекции Меньшуткина, Ковалевского, Докучаева, Петри, Фаворского, Шимкевича и Вагнера. Из ботаников учителями Комарова были Бекетов, Фаминцын, Бородин, а затем Цавашин и Ростовцев. Из них, пожалуй, наибольшее значение имели лекции Бекетова.

А. Н. Бекетов (1825—1902 гг.) с 1861 года заведывал кафедрой ботаники Петербургского университета. Он был ярким учёным и крупным по тогдашнему времени общественным деятелем. Вокруг Бекетова группировались не только ботаники, но и молодые географы. Существенным моментом в деятельности Бекетова было создание славной русской ботанической школы (К. А. Тимирязев, В. Л. Комаров, А. Н. Краснов, Н. И. Кузнецов, Г. И. Танфильев и др.). Однако в то время, когда Комаров учился в университете, руководство кафедрой ботаники начало переходить от Бекетова к Гоби. Последний был педантом, сухим и чёрствым чиновником. Его лекции были непопулярны среди студенческой молодёжи. Другие университетские ботаники Фаминцин и Бородин также не могли удовлетворить идейные запросы молодого Комарова, так как они были виталистами, сторонниками «жизненной силы», противниками дарвинизма. Поэтому В. Л. Комаров должен был, и основном, самостоятельно выработать своё научное мировоззрение. Он  стал на позиции последовательного дарвинизма и уже в то время видел, что только дарвинизм открывает перед наукой дорогу к безграничному прогрессу, разбивает мистическую «жизненную силу» и все прочие препятствия на пути всепобеждающей науки. Впоследствии, в 1912 году, Комаров в одной из своих речей говорил, что всколыхнувшемуся витализму нужно противопоставить учение о принципиальной возможности для науки познать любые явления. «Чего мы не знаем, то мы будем знать»— этим афоризмом Комаров определил свою позицию, несовместимую с витализмом, ставящим науке пределы, вводящим в неё непознаваемые, мистические категории.

Выработка последовательного материалистического мировоззрения сочеталась с накоплением эмпирических знаний. Уже на первом курсе Комаров продолжает исследование Новгородской области, которое он начал ещё в гимназии, а на втором и на третьем курсах в 1892 году Комаров завершает свою экспедицию в Среднюю Азию, в долину Зеравшана. В 1893 году Комаров производил нивелировочную съёмку в Кара-Кумах и пришёл в это время к оригинальным выводам о генезисе так называемой «мёртвой реки»— Унгуза.

Путешествие В. Л. Комарова в Среднюю Азию в 1892 году привело его в характерную ледниковую местность. Изучение последней показало молодому исследователю, какую громадную роль играют ледниковые процессы в изменениях природы. Впоследствии Комаров вспоминал об этой своей первой экспедиции.

«Волга, в разлив широкая, могучая, переполненная судами, Астрахань с её кремлём и разноязычным населением, пересадка с речного парохода на морской — всё это крепко врезалось у меня в памяти. Заснули мы на взморье у «Девяти футов», а проснулись уже у кавказских берегов, вдоль которых и пошли. Синее море, далёкие горы радовали своим простором и новизной.

От Баку на восток пароход пересек Каспийское море напрямки и утром 9 мая высадил своих пассажиров у пристани Узун-Ада, где тогда был конечный пункт Закаспийской железной дороги. Огромные барханы, высотой около 40 метров, окружали заливчики с очень тёплой и очень солёной водой, а среди них узкой полоской извивалась железная дорога, которую постоянно приходилось откапывать из-под песка, сыпавшегося на неё при малейшем ветре.

Интересен был и путь по железной дороге вдоль окраин великой пустыни Кара-Кум. Там часто появлялись миражи - озера и деревья, которых на самом деле не было и в помине. Справа тянулись горы Колет-Даг. Степь у их подножия нередко было совершенно красной от буйно расцветших красных маков. Через большой деревянный мост на реке Аму-Дарье переходили пешком: мост был непрочный, и боялись, чтобы он не провалился под тяжестью поезда.

Вот, наконец, и Самарканд: длинные аллеи тополей и катальп, шелковичных и ореховых деревьев, белой акации. Вдоль улиц арыки-канавки с быстро бегущей по ним водой, глинобитные домики в садах. Необычная для северянина жизнь: человек ищет у себя в жилье не защиты от холода, а, наоборот, —тени и прохлады.

Пока формировался караван, необходимый для путешествия в горы, я жил на краю города у крестьянина, русского. На большом дворе стояли лошади, пришедшие с Глазуновым из Кизил-Кумов, жевали ячмень. Кругом раскидывались пустыри с невиданными мной ранее сорными травами.

В Самарканде меня поразили не древности, которыми он славится, а люди — узбеки и таджики с их особой деловой жизнью. Поразил своеобразный базар: большая площадь, на которой сгрудились люди, лошади, ослы, бараны. Продавцы лепёшек, горячего плова, кишмиша, чайные лавки встречались на каждом шагу.

Нужные для экспедиции лошади, сёдла, сбруя, вьючные ящики и мешки были нами приобретены очень быстро и 16 мая, переночевавши под открытым небом, я совершил уже свою первую экскурсию вдоль берегов большого арыка «Даргом», нёсшего зеравшанскую воду селениям расположенным к югу от Самарканда, на пути в город Ургут. Здесь я впервые познакомился с замечательным растением — кендырем, волокно которого, очень прочное, мало портится от воды и потому хорошо для неводного прядева.

А потом пошли, день за днём, экспедиционные заботы путь наш шёл через высокие горы, можжевеловые леса, горные озера, ледники и снега. Через реку Ягноб приходилось раза три перейти по снеговым мостам: такие массы снега набиваются зимой в горных ущельях.

Запомнилась мне ещё гора Кантаг. Недра этой горы выложены пластами каменного угля. В незапамятные времена уголь этот, глубоко под землёй, загорелся от неизвестной причины и горит до сих пор. Большая гора вся нагрета. Местами по ней больно идти, так накалена почва. Из глубоких трещин вырываются струи горячих газов, пахнет серой; чайник, поставленный в трещину, быстро закипает, сырой кусок теста превращается в хлебец.

Много горючего пропадает здесь. Но местность кругом труднодоступна, и уголь до сих пор никому не был нужен. Слыхал я, что теперь поблизости прошла автомобильная дорога. Наши инженеры придумывают, что сделать с углем и горючими газами горы Кантаг.

Высоки горы и глубоки ущелья горного Таджикистана. Тропинка лепится по утёсам. Дойдёшь до полгоры, взглянешь вверх, там клок голубого неба, а внизу, где-то далеко-далеко, белая пена бешено мчащейся реки. Дух замрёт: а ну, как сорвёшься.

До сих пор я, как сейчас, вижу кудрявые тополя и берёзы Искандер-Куля, абрикосовые сады и поля люцерны кругом таджикских селений. Вижу на полях и арыках согнутые тяжёлой работой фигуры в серых халатах; стада овец, которых перегоняют на летние пастбища из низин в горы».

В следующем году Комаров снова проехал по долине Зеравшана, а затем углубился в пустыню Кара-Кум. Ему удалось проникнуть очень глубоко внутрь этой наиболее мрачной пустыни Средней Азии. Природа здесь совсем другая, не похожая на горный ландшафт верхнего Зеравшана. На громадном пространстве здесь тянутся песчаные барханы, покрытые кое-где зарослями саксаула и тому подобной жалкой растительностью. Сравнение этих различных по своей природе, хоть и близко расположенных друг от друга, областей привело Комарова к глубокому пониманию роли природных факторов в размещении растительных видов и их комплексов и в их происхождении.

Читать далее

Соседние документы:




« Традиция и современность   Натуралист: Часть 1   Натуралист: Часть 2 »